Логотип Allbooks.by

На данной странице представлены цитаты из книги " Воспоминания Шерлока Холмса " ( Конан Дойл Сэр Артур ) : афоризмы, крылатые выражения, знаменитые мудрые фразы из произведения.

Меня зовут Шерлок Холмс.Моя профессия - знать то,чего не знают другие.

Правда, какова бы она ни была, лучше неопределенности и подозрений.

Мир полон таких очевидностей, но их никто не замечает

Глупец глупцу всегда внушает восхищение.

Ведь лучший способ добраться до сути дела — рассказать все его обстоятельства кому-то другому.

Есть такие деревья, Уотсон, которые сначала растут нормально до определенной высоты и вдруг обнаруживают в своем развитии какое-нибудь уродливое отклонение от нормы. Это часто случается и с людьми.

Логик обязан видеть вещи в точности такими, каковы они есть, а недооценивать себя — такое же отклонение от истины, как преувеличивать свои способности.

Ведь лучший способ добраться до сути дела - рассказать все его обстоятельства кому-то другому.

В искусстве раскрытия преступлений первостепенное значение имеет способность выделить из огромного количества фактов существенные и отбросить случайные. Иначе ваша энергия и внимание непременно распыляться, вместо того, чтобы сосредоточиться на главном.

"В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире, и его привычки могли свести с ума любого человека, живущего с ним под одной крышей."

Я не считаю себя глупее других,но всегда,когда я имею дело с Шерлоком Холмсом,меня угнетает тяжелое сознание собственной тупости.Ведь вот я слышал то же самое,что слышал он,я видел то же самое,что видел он ,однако,судя по его словам,он знает и понимает не только то,что случилось,но и то ,что случится,мне же все это дело по-прежнему представляется непонятной нелепостью.

Дурной тон ведет к преступлению.

-Бедные,мы бедные! - после долгой паузы воскликнул Холмс. - Почему судьба играет такими жалкими,беспомощными созданиями,как мы?

Она любит меня всем сердцем, всей душой и никогда не любила сильней, чем теперь. Я это знаю, чувствую. Этого я не желаю обсуждать. Мужчина может легко различить, любит ли его женщина.

В этом переменчивом веке Вы один не меняетесь.

Если бы опасность можно было предвидеть, то её не нужно было бы страшиться.

Вы оправданы, капитан Кроукер. И до тех пор, пока перед судом не предстанет другой обвиняемый по этому делу, вы свободны. Возвращайтесь к своей возлюбленной через год, и пусть ваша дальнейшая жизнь оправдает нас с Уотсоном за тот вердикт, который мы вынесли этим вечером.

Уотсон, я просто не могу этого так оставить. Против этого восстает все мое существо. Все не так – все! Готов поклясться, что все не так.

Наконец, когда наш поезд отползал от какой-то пригородной станции, он, поддавшись внезапному порыву, спрыгнул на платформу и потянул меня за собой.

Сейчас Холмс испытывал такое же раздражение, какое испытывает профессор медицины, которого пригласили лечить обыкновенную корь. Примерно такие мысли я читал в глазах своего друга. Однако место преступления производило настолько сильное впечатление, что Холмс опять оживился.

Я видел, что в глазах Холмса погас огонек интереса и его выразительное лицо стало безучастным. Я знал, что как только тайна раскрыта, дело теряет для него всякую привлекательность.

Вдали от милой его сердцу Бейкер-стрит нрав моего друга отнюдь не становился мягче. Без своего альбома газетных вырезок, без химических препаратов и привычного беспорядка Холмс чувствовал себя неуютно.

Нахмуренные брови, глубокая складка между ними свидетельствовали о том, что он не нуждается в уговорах и положит все силы на расследование дела, которое, помимо своей серьезности, будило в нем его всегдашнюю любовь к задачам необычным и запутанным.

Что касается вас, Каррузерс, я думаю, вы сделали все, чтобы искупить свое участие в этом заговоре. Вот вам моя визитка, сэр, и если мои показания смогут помочь вам в суде, я полностью к вашим

Сильный, властный тон Холмса, как обычно, вызвал безоговорочное подчинение, все выполняли его волю с послушностью марионеток.

Холмс, поддерживавший отличную спортивную форму и движимый неистощимым запасом нервной энергии, мчался вперед

Зато следующие несколько минут стали сплошным наслаждением. Окончательно его сломил мой прямой удар левой. Сам я, как видите, остался почти невредим, а мистера Вудли отвезли домой в коляске.

Нельзя сказать, чтобы денек в мирной сельской глуши ему не повредил: Холмс вернулся на Бейкер-стрит поздно вечером с рассеченной губой и шишкой на лбу и в таком расхристанном виде, что вполне мог бы сам стать объектом внимания Скотленд-Ярда.

однако я не услышал от него даже скупой похвалы, на которую надеялся и которую, как мне казалось, заслуживал. Напротив, его строгое лицо приняло выражение еще более суровое, чем обычно, когда он начал говорить, что мне следовало делать и чего мне делать не следовало.

Нет, мой дорогой друг, это собираетесь туда поехать. Я не могу отвлекаться от важного расследования ради того, что вполне может оказаться заурядной любовной интрижкой.

Мой друг взял руку посетительницы и внимательно изучил ее. Он рассматривал ее руку так же бесстрастно, как ученый исследует экспонат.

Весь долгий период с 1894-го по 1901 год включительно мистер Шерлок Холмс был по горло загружен работой. Можно смело утверждать, что за эти восемь лет не было ни одного публичного дела, пусть даже и не представлявшего особой трудности, в котором бы в той или иной степени не принимал участие Шерлок Холмс. Кроме того, были сотни частных расследований, зачастую весьма необычных и запутанных, в раскрытии которых его участие сыграло решающую роль.

Что же касается моей скромной практики, то я, похоже, превращаюсь в агента по розыску утерянных карандашей и наставника молодых леди из пансиона для благородных девиц. Наконец-то я разобрался, на что гожусь.

Холмс усмехнулся, глаза его блестели, он нисколько не был похож на того человека, погруженного в тяжелые раздумья, каким был вчера.

При тусклом свете лампы я видел, как он сидит, безмолвный, неподвижный, со старой трубкой во рту, в клубах голубого дыма, рассеянно устремив глаза в потолок, и тусклый свет озаряет его резкие орлиные черты. Так сидел он, когда я засыпал, и так сидел он, когда при блеске утреннего солнца я открыл глаза, разбуженный его внезапным восклицанием. Трубка все так же торчала у него во рту, комната была полна табачного тумана, а от пачки табаку, которую я видел вечером, ничего не осталось.

Но Шерлок Холмс мог не спать по целым суткам и даже неделям, когда у него была какая-нибудь нерешенная задача; он размышлял, сопоставлял факты, рассматривал дело с разных точек зрения до тех пор, пока ему не удавалось либо разрешить загадку, либо убедиться, что он находится на ложном пути.

Что ж, я говорю сейчас, как говорил и тогда, что человек должен обставить чердак своего мозга всем, что ему может понадобиться, остальную же утварь сложить в чулан при своей библиотеке, чтобы в случае надобности она всегда была под рукой.

Да, это был любопытный документ, – засмеялся я. – Помнится, что ваши сведения по философии, астрономии и политике равнялись нулю. Познания в ботанике были отрывочные, в геологии – глубокие, поскольку дело касается пятен грязи из любой местности в окружности пятидесяти миль от Лондона; в химии – оригинальные; в анатомии – бессистемные; в уголовной и судебной хронике – исключительные. Кроме того, там говорилось, что вы скрипач, боксер, фехтовальщик, адвокат, злостный кокаинист и курильщик. Таковы были главные пункты моего анализа.

Кое-какие из этих дел не поддавались даже его анализу и в пересказе явили бы собой повести без развязки, тогда как иные были распутаны лишь частично и объяснение их основывалось скорее на предположениях и догадках, нежели на излюбленных им строго логических доказательствах.

Несколько минут Шерлок Холмс сидел молча, сложив кончики пальцев, вытянув ноги и устремив глаза в потолок. Затем он взял с полки старую глиняную трубку, которая всегда служила ему советчиком, раскурил ее и долго сидел, откинувшись на спинку кресла и утопая в густых облаках голубого дыма. На лице его изображалось полнейшее равнодушие.