Логотип Allbooks.by

На данной странице представлены цитаты из книги " Призрак Оперы " ( Леру Гастон ) : афоризмы, крылатые выражения, знаменитые мудрые фразы из произведения.

Разве когда любят, чувствуют себя несчастными?
— Да, Кристина, когда любят и нет уверенности в том, что это взаимно.

Вы плачете! Вы боитесь меня! Но ведь я не плохой человек. Полюбите меня, и вы увидите. Чтобы быть добрым, все, что мне необходимо, это любовь.

Знаете, друг мой, в музыке бывает так, что внешний мир перестает существовать и не остается больше ничего, кроме звуков, которые поражают вас прямо в сердце.

Вы должны знать, что я полностью соткан из смерти, от головы до ног, и этот труп любит вас, обожает и никогда не покинет вас, никогда!

Он очень любил здешнее море, говоря, что оно того же цвета, что у него на родине, и, часто стоя на пляже, наигрывал свои самые печальные напевы и уверял, что море замолкает, чтобы их послушать.

Сердце, которого он не чувствовал до этого, гулко заколотилось у него в груди. Ему показалось, что эхо ударов раскатилось по всему коридору, и у него заложило уши. Он обеими руками прикрыл сердце, пытаясь заглушить его. Однако это ведь не собачья пасть, и потом, даже если держать обеими руками пасть истошно лающей собаки, — всё равно будет слышно её рычание.

Я поинтересовалась, почему, если он любит меня, он не нашел другого способа сообщить мне это, кроме как забрав в подземелье и заключив в тюрьму.
— «Очень трудно заставить любить себя в могиле», — сказала я.
«Что ж, каждый устраивает свои свидания как может»— ответил он странным тоном.

Клятвы даются для того, чтобы ловить в капкан глупцов и ничтожеств.

Мы должны привыкать ко всему в жизни, даже к вечности.

Музыка обладает магической силой устранять всё во внешнем мире, за исключением звуков, которые проникают прямо в сердце.

Должны же быть какие-то границы лицемерия и обмана, ведь нельзя иметь глаза ясные, как у ребенка, а душу, как у куртизанки?

Любви слишком грустно на земле.

Часто, сидя на берегу, он играл свои наиболее жалобные мелодии и утверждал, что море затихало, чтобы послушать их.

Он был готов все вытерпеть, все простить — он был влюблен.

Сегодня я отдала вам душу, и я мертва.

Только что он познал любовь и ненависть. И все это в один вечер. Он знал, кого любит, теперь оставалось узнать, кого он ненавидит.

Парижане всегда чувствуют себя, как на маскараде.

Вы поете душой, дитя мое, и ваша душа прекрасна.

— Тогда он действительно любит вас?
— Да, достаточно, чтобы не остановиться ни перед чем, даже перед убийством.

Мы будем петь для самих себя, одни, мы будем петь, пока не умрем от удовольствия…

Рыдания Эрика были такими же громкими, как рев, и такими же мрачными, как ропот океана.

Он испытывал боль в груди, как будто кто-то открыл ее и извлек оттуда его сердце. И эту ужасную пустоту в груди нельзя было заполнить ничем, кроме как сердцем Кристины.

Эти сверхъестественные красные розы, которые, казалось, цвели на снегу, были единственными островками жизни среди этого царства мертвых.

Приди и верь в меня! Те, кто верит в меня, будут опять жить. Иди! Те, кто верит в меня, не могут умереть.

Эта мягкая, спокойная ночь полна стонов. Она, кажется, оплакивает нас!

Да, живую, я поцеловал ее живую, и она была так прекрасна и безжизненна, как мертвая.

До этого в глубине ее глаз я всегда видел ее своей мертвой женой; теперь я впервые увидел в ней живую жену.

Никто не мог бы слыть настоящим парижанином, не научившись надевать маску веселья на свои печали и маску уныния, скуки и безразличия на свои внутренние радости.

Он испытывал боль в груди, как будто кто-то открыл ее и извлек оттуда его сердце. И эту ужасную пустоту в груди нельзя было заполнить ничем, кроме как сердцем Кристины. Таковы симптомы той болезни, понять которую, вероятно, могут лишь те, кто сам имел опыт, обычно характеризуемый как «влюблен без памяти».

Вы, очевидно, любите его, и ваш страх, ваш ужас — все это любовь особого рода. Рода, которого вы не допускаете. Любовь, которая вызывает нервную дрожь, когда вы думаете о ней.

Эта милая девочка принесла на подмостки Оперы больше, чем свое искусство, — она принесла свое сердце.

Рауль положил обе руки на сердце, чтобы успокоить его. Но сердце — не собачья пасть, и даже если вы держите собаку обеими руками с закрытой пастью, чтобы заставить ее прекратить невыносимый лай, вы все равно слышите, как она рычит.

Где была ваша душа, Карлотта, когда вы танцевали в пользующейся дурной репутацией таверне в Барселоне? Где была она позже, в Париже, когда вы пели непристойные, циничные песенки в сомнительных мюзик-холлах? Где была ваша душа, когда перед мастерами, собравшимися в доме одного из ваших любовников, вы извлекали музыку из своего послушного инструмента, замечательного своей способностью петь о возвышенной любви или низком разврате с одинаковым равнодушным совершенством? Карлотта, если у вас когда-то душа и была, а затем вы потеряли ее, у вас была возможность обрести ее, становясь Джульеттой, Эльвирой, Офелией и Маргаритой, ибо другие поднимались из больших глубин, чем вы, и очищались благодаря искусству.

У маскарадного костюма было еще одно преимущество: в нем Рауль оставался один на один со страданиями своей души и печалью своего сердца. Ему не надо было притворяться или превращать свое лицо в маску, лишенную выражения: оно уже было скрыто маской.

Бывают такие моменты, когда чрезмерная наивность кажется такой чудовищной, что становится ненавистной.

Вокруг вас, Кристина, есть какая-то земная тайна, которой надо бояться больше, чем всех привидений и духов, вместе взятых.

Теперь идите, Кристина Доэ: вы можете дать человеческим существам немного небесной музыки!

Вы правы, Рауль, я уверена, мое бегство убьет его. Но, по крайней мере, это равная игра: есть шанс, что он убьет нас.